Кружком по изучению Пермского края при Пермском университете в 1924 году вышел первый Пермский краеведческий сборник, который собрал в себе исследовательские материалы по истории народного быта и творчества, фольклору, археологии, природе и промышленности. В сборнике внимание привлекает статья под названием «Поездка в Чердынский край летом 1923 года», написанная Николаем Евгеньевичем Ончуковым, российским фольклористом, этнографом, журналистом, издателем, до революции — членом Императорского русского географического общества.
Летом 1923 года по поручению Губернского выставочного комитета он был командирован в Чердынский уезд для покупки предметов быта на Московскую сельскохозяйственную выставку.
В течение месяца этнограф колесил по дорогам уезда, общался с людьми, а по окончании поездки описал свои впечатления о севере Пермской губернии. Думаем, вам будет интересно познакомиться с этой уникальной публикацией.
«К инородцам уезда — пермякам в так называемый Закамский край ездили другие лица. На мою долю выпало объехать исключительно русские волости. И я проехал волости р. Колве: Покчинскую, Вильгортскую, Камгортскую, Искорскую, Ныробскую, Кикусскую, Корепинскую и Тулпанскую. Выше Тулпана вверх по р. Колве я уже не поднимался: не было смысла для моих целей и стоило дорого.
Из Тулпана я той же дорогой — бывшим земским трактом вернулся до села Искора, откуда проехал через село Оралово на дер. Бахари, село Морчаны, дальше через Суянково в дер. Бычино в с. Верх-Яьзьву, откуда съездил в деревню Антипину, Суеб, Ванино и обратно через Язьву, Губдор и Серёгово вернулся в Чердынь. Из Чердыни я пешком сходил в дер. Княжи посмотреть работу местных горшечников.
В Чердыни пробыл несколько дней. Посетил «Прокопьевскую ярмарку», не вполне удавшуюся: народ ещё не отвык от времени ярмарки старому стилю. Затем я снова выехал из Чердыни в село Анисимово, в с. Кольчуг и дальше Лекмартову слободу, с. Бондюг, Кишконогову слободу, с. Янидор и снова через Вильгорт вернулся в Чердынь, чтобы поездить около города для покупки громоздких вещей: борон-суковаток, ступы, саней-нарт и др. Но в Чердыни меня ждало письмо с предложением – в виду близости открытия выставки вернуться обратно и поспешить доставкой в Пермь своих покупок.
Самым ценным приобретением за поездку считаю изделия из дерева: чашки, ложки, вилки, лопатки, латки, вальки, ковши, квасные круги, спурыши, мутовки, солоницы резных сортов (из лыка, бересты, соломы, дерева и пр.), коробки, швейки, а особенно резные и раскрашенные пряслицы (теперь уже редко встречающиеся), туеса и пестери разных размеров и форм, веретена, дуги, коромысла, корноватики, трепала, челыши, песты н пестики, бердыш, ночвы и пр. Подобрал я и образцы холста, тканей и сукна местного производства. Приобрёл несколько головных уборов: кокошник, шамшуру, староверскую шапку, купил несколько старинных вещей: подголовник, кольчугу; изразцы из печи, обушник, тесло, книжку нот старого письма, подобрал образцы гончарного производства: горшки, банку, чашки, латку, студеницы, топник, маслянки, солонки, вазы, стопник, детские игрушки: пикульки, волынки и пр. Включил в коллекцию образцы кожи местной выделки, образцы местных кушаний: сушеные вандыши, сушеный хрен, сырный колобок, сушеную овечью ножку и пр.
Республика ещё далеко не оправилась от европейской и гражданской войны, и это, конечно, сильно чувствуется и в Чердынском уезде. И отметить, что можно наблюдать теперь, в переходную эпоху, мне кажется, стоит.
Начну с дороги. Ездил я по уезду из села в село на «дежурных» подводах, терпеливо выжидавших седоков при исполкомах и сельсоветах. Возить крестьяне нигде не отказываются, хотя и ворчат немного, жалуясь на недосуг и дешевую плату, хотя я и платил обычно в два с половиной раза больше платы, какая была назначена Отд. Упр. на моем мандате из Губвысткома. Таким образом езда по уезду беспрепятственна. Дороги в уезде довольно приличны, особенно по старым земским трактам; но, правда, тракты эти всё больше и больше портятся, т. к. совершенно не ремонтируются. Особенно в совершенную негодность приходят мосты; но некоторым уже опасно было ездить. Городское и деревенское начальство не только не чинило препятствий в моих поездках, но оказывало возможное содействие. Тоже я должен сказать и о священниках: везде они делали всё, что возможно для успеха моего дела. Крестьяне выказывали и ко мне, и к моему делу обычное, веками воспитанное, недоверие, часто относились иронически к моим покупкам, т. к. многие видели пустую затею и в самом устройстве выставки в Москве. Купить что-нибудь у крестьян нынче чрезвычайно трудно: платье и одежду—почти невозможно. Очень много времени у меня ушло на разговоры и убеждения продать, что мне нужно, тем что и платить я мог за вещи весьма скромно, ибо отпущено мне было на мою поездку и покупки всего 5 тысяч рублей, включая в это число и плату за дорогу, и даже моё вознаграждение. Ситец крестьяне почти перестают носить, его можно увидать только на немногих и то в большие праздники. Снова пошла в ход «домотканка», «своеделка»; холст для рубах, штанов и портянок, более тонкую и крашеную домотканку разных сортов и сукно для пальто, зипунов и на «покрышку» шуб ткут по всем волостям, где я был.
Но особенно производство «домотканки» развито в Искоре и Ныробе. В последнем я подобрал 41 образец «домотканки» изо льна и 5 образцов из бумаги разнообразной доброты, толщины и рисунков, от самых незатейливых до иногда очень сложных и красивых. Дороговизна кожи и обуви заставила крестьян снова приняться за выработку своими руками и средствами кожи, — искусство, которое они начали было уже забывать в последние годы до войны и революции. Кожу «дубят» толченой березовой корой, о дубе в уезде не имеют и представления. Выделка кожи плохая, грубая, как впрочем и все предметы местной выделки, исключая разве местного ткачества. В дер. Княжах держится горшечное производство, но все изделия грубы, аляповаты, неравномерно обожжены, плохо глазированы, хотя, как уверяли мастера, прочны. Перейдя с ситца на «домотканку», крестьяне естественно очень нуждаются в краске. Краску по возможности покупают в городе, а чаще приготовляют и даже изобретают сами. Например, в дер. Гадье крестьянин выпахал на своём поле древнюю кольчугу, очистил её от земли и положил в воду, где кольчуга ржавела и чернила воду, а этой черноватой водой крестьянин думал красить холсты. В таком ржавом виде я и приобрёл кольчугу от крестьянина. Обычно красят «домотканку» отваром коры ивы, ольхи, осинника и черёмухи, по разному их перемешивая. Применяются для окраски и разные цветные глины. В общем краски выходят очень плохие. Вообще фальсификация и применение суррогатов нынче в деревне в полном ходу. Например, вместо излюбленной водки «монопольки» до военного времени, крестьяне варят водку «самогонку» (из ржи), пиво, бражку и проч. Пиво и бражку делают сильно пьяными, для чего кладут них разные одуряющие травы: овечий хмель, завивалку, ползун-траву и др. В Петров день по старому стилю мне пришлось быть в Кишконоговой слободе, где был местный праздник. Водки и даже самогонки, как меня уверяли, в слободе, не было ни бутылки, между тем по улицам из дома в дом ходили крестьяне сильно навеселе с очень красными лицами. Это они напились пива. Чай также совершенно исчез из крестьянского обихода; вместо него они пьют всевозможные суррогаты. В одном только Бондюге вместо чая пьют: кофе из ячменя, сушеную морковь, «баку» (высушенный и измельчённый березовый нарост), «блошницу», сушеные ягоды, листья и корни малины, сушеные цветы, листья и ягоды земляники, сушеную чернику и княженику, сушеные листья брусники и сушеные цветы розы (шиповник); сахара нет и в помине, вкус его забыли, как уверяют крестьяне. К старине возвращаются крестьяне и в другом кой чём. Например, почти в каждом доме теперь есть кремень и огниво — спички дороги и не всегда бывают в кооперативах. На зиму почти все запасаются березовой лучиной для освещения. Керосин дорог и не всегда есть. Об электрификации грамотные крестьяне читают только в газетах. Целая часть уезда – река Вишера с рядом сел и деревень из промышленного района снова обратилась в земледельческо-промысловый. Закрылись заводы: Вижаиха, Кутим, рудники Велс и крестьяне верхних деревень Вищерского края до этого плохо занимавшееся хлебопашеством, теперь усиленно занялись им, а также старыми промыслами: охотою и рыбною ловлей, особенно первой. Вообще охотничий промысел в последние годы не только в Вишерском крае, но и везде в уезде снова сильно развился, кстати и зверя появилось и на Вишере и вообще в лесах много больше, чем прежде. До войны промышленник-охотник на Вишере редко добывал куницу и почти никогда «кидаса», теперь куницы далеко не редкость, попадаются кидасы, а о белке нечего уже и говорить. Много появилось медведей, в деревнях о них много разговора; медведи то и дело «режут» коров, иногда совсем близко от деревень, на полях и поскотинах в 1 – 1,5 версте от деревни, что случилось например, наутре, когда я спал в Губдоре.
Охотничий промысел, одним словом, нынче занял в пределах уезда подобающее ему место. Госторг и другие крупные организации раздают вишерским крестьянам тысячи пудов хлеба под «пушнину», а также порох и дробь. Скупкой пушнины в уездe, кроме крупных организаций, занимаются и частные: скупщики, начиная от зажиточных крестьян до мелких советских служащих.
Что особенно отрадно отметить, это то, что деревня нынче начинает обстраиваться. Проехав много вёрст по уезду, я не помню, пожалуй, ни одной деревни, а села в особенности, где бы не шла стройка: «перекатывают» старые дома, «рубят и ставят» новые дома, производят частичный ремонт старых изб, бань, амбаров. Зато совершенно прекратилось баржестроение в ряде Чердынских сёл: Вильгорте Камгорте, Покче, Серёгово.
Отмечу ещё, что так будто увеличивается подсечничество. Уездный лесной надзор строго следит за этим, но крестьяне как-то ухитряются делать «подсеки» и «палы», чтобы приготовить поле, на котором через год будет «родиться хлебушко»; и я не раз проезжал мимо этих «пал», где подожжённый и сваленный лес медленно тлеет, испуская клубы дыма.
Война и революция расколола крестьянство. Часть народа, особенно молодяжник, можно полагать, навсегда покончил со старым мировоззрением в области политики, религии, семейных и общественных отношений. Зато другая часть, кажется, ещё как будто крепче закоснела в старых взглядах. Например, народ ни за что не хочет праздновать по новому церковному стилю и свои праздники справляет «по старому». Это новое «староверчество» наблюдается решительно по всем волостям уезда. В области религиозных верований в Чердынском уезде можно наблюдать и еще кой-что, так в верховьях Колвы всегда были раскольничьи скиты. Одно время держалась там так называемая «Костина вера», исповедывали и другие крайние уклоны раскола — безпоповства. Теперь «Костиной веры» давно уже нет, но скиты не только не исчезли, а, наоборот, значительно увеличились; их насчитывают до нескольких десятков, причем интересно отметить то, что в скиты уходят не только фанатизированные старички и старушки из деревень по Колве и других мест, но в скиты приезжают и из других губерний, например Ярославской. И опять не единичное явление: много скитов, как мне известно, находится в Верхотурском уезде и даже недалеко от Перми за Камой в пределах Оханского уезда. Живут скитники будто бы и в самой Перми. Сильно распространяется и крепко держится в народе крайняя безпоповщинская секта «странничество» или «бегунство» и связанные с ним эсхатологические чаяния.
Произведений народного творчества я нынче не записывал: не было времени. Былин в уезде нет, о них даже не знают. Песни не представляют ничего особенного, да песни села Покчи уже записаны и изданы особым сборником много лет назад учителем с. Покчи, а затем священником из с. Искора Вас. Поповым, вообще человеком интересным, местным этнографом и историком. Попов умер в Искоре, но нынче в Искоре даже не знают, где его могила. Много бытует в уезде частушек, но среди них мало отражающих современные явления. Любопытно, что в уезде совсем не слышно новых произведений устного творчества: политических анекдотов, острот, каламбуров, а также мистических легенд разного рода. Несомненно произведение города, а в большинстве м. б. и столиц творчество этого рода уже проникло например в деревни Забайкалья, где я записал кое-что по этой части летом 1922 года. До глухого Чердынского уезда произведения эти по повидимому ещё не докатились. Следовало бы изучить огромный Чердынский край в диалектологическом отношении.
Уезд и географически, и экономически делится на несколько своеобразных местностей: селения по р. Колве, Вишерский край, на Печере, Закамский край, где живут пермяки. В Верх-Язьвинской волости прежде также пермяцкой, теперь сильно обрусевшей, своеобразный полурусский полупермяцкий говор, но здесь русская стихия берёт своё; старики ещё отлично говорят по-пермяцки, люди средних лет уже плоховато, а молодежь и дети по-пермяцки почти уже не понимают. К каждом углу уезда есть своеобразные диалектологические особенности, которые следовало бы зафиксировать».
Подготовила Светлана Воложанинова, научный сотрудник музея.